Два года я пыталась быть историком. Ловила каждое слово Виталия Ивановича, записывала их обрывки в толстую тетрадь. Начинала готовиться к зачетам, проводившимся чуть ли не дважды в месяц, всегда в половину двенадцатого, не раньше. 50 листов А4, 8-м шрифтом, с полями 0,9 см за часть ночи - это было ко мне. Россия. Век 18,19,20.. что может быть увлекательнее истории, недоумевала я?
Потом я начала называть себя религиоведом. Приятнее Фрейда для меня стал только Пропп, приятнее Проппа - разве что Фрэзер, приятнее Фрэзера - конечно, Фрейд, а самым приятным еще с АГ был Бахтин.
Весной я стала ломаться и решила посвятить себя философии. Смутные головные боли, неуверенная поступь, странная косноязычность - вот чем обернулось для меня чтение Канта.
Теперь я готовлюсь к экзамену по католицизму, а вернее сказать, по истории католического сообщества. Читаю книгу об авиньонском пленении. Представляю, как вожделела бы я каждую новую строчку три года назад. А теперь? Я не понимаю ни слова! 1300 год, Бонифаций VIII, грешник, крестоносец, юбилей, булла, Альбрехт Австрийский, Гильом Ногаре, храмовники, инквизиционное расследование: красивые слова, складывающиеся в прихотливый постмодернистский узор, в стиле полотен Френсиса Бэкона, как только не измывавшегося над веласкесовым Иннокентием.
Ноль понимания. Ноль сюжета. Слова, буквы, римские цифры, арабские цифры. И острое, зудящее желание потянуться за "Бытием и временем", поработившим остатки моего сверх-я.

Весной я стала ломаться и решила посвятить себя философии. Смутные головные боли, неуверенная поступь, странная косноязычность - вот чем обернулось для меня чтение Канта.
Теперь я готовлюсь к экзамену по католицизму, а вернее сказать, по истории католического сообщества. Читаю книгу об авиньонском пленении. Представляю, как вожделела бы я каждую новую строчку три года назад. А теперь? Я не понимаю ни слова! 1300 год, Бонифаций VIII, грешник, крестоносец, юбилей, булла, Альбрехт Австрийский, Гильом Ногаре, храмовники, инквизиционное расследование: красивые слова, складывающиеся в прихотливый постмодернистский узор, в стиле полотен Френсиса Бэкона, как только не измывавшегося над веласкесовым Иннокентием.
Ноль понимания. Ноль сюжета. Слова, буквы, римские цифры, арабские цифры. И острое, зудящее желание потянуться за "Бытием и временем", поработившим остатки моего сверх-я.



Comments
Но все оказалось совсем наоборот.
неужто ты передумала...?
может, в семинарию подашься? )