«Общество часто прощает преступника, мечтателя – никогда», - писал Оскар Уайльд.

Писатель прав в своем наблюдении, общество право в своей ненависти. И хотя эту фразу Уайльд выдерживает в обиженных тонах, его самого общество причисляет к преступникам, а потому прощает. Грех, убийство, падение - это жертвы, данные очищению и покаянию. Осужденный Уайльд предстает мучеником и учителем.

Поэтому, заявляя в обществе, что я не люблю Оскара Уайльда, я чувствую на себе больше порицания, чем когда признаюсь, что не верю в бога. Отрицание бога большинство людей понять не в состоянии, и лишь переспросив: «Как в бога не веришь? в смысле? что, вообще нет бога?», - они торопятся наспех развернуть передо мной космологическое доказательство бытия бога, напрочь отказываясь от скептицизма, игнорируя Канта и окунаясь в огульные дурманящие воды антропоцентризма. Неверие способны простить только атеисту, чья лысина сверкает от идиотической уверенности в объективности науки, а губы сами собой расползаются в довольной ухмылке самоуничижительного мудреца, окончательно узурпировавшего истину в момент получения докторской степени. Атеиста прощают как преступника, чьи греховные веки непременно будут разверзнуты мечом божественного откровения, и, если он не пострижется в монахи на старости лет, то, безусловно, покается в минуту расставания с телом. Не сможет же его последняя мысль примириться с тем, что через секунду она обратиться в небытие.

Мечтателя же ненавидят в той мере, в какой ненавидит сам мечтатель. Ведь если бы общество не было ему ненавистно, с чего бы он вдруг стал мечтателем? Цель мечтателя – осуществить мечту, а потому задача его – обретение власти. Власти над презренным обществом, которое он благодаря своей мечте надеется так или иначе преобразовать. 

Парадокс заключается в том, что общество склонно более всего ненавидеть ни преступника, ни мечтателя, ни кого бы то ни было еще, оно склонно ненавидеть само себя. Поэтому оно запросто солидаризируется с мечтателем, особенно если тот уже пал в своей неравной борьбе с обществом.

Преступника же любят больше всего. Те. кто простил - за то, что он такой грешный и такой несчастный. Те, кто ненавидит - за то, что есть кого ненавидеть.

"И самое главное – надо больше доверять своему внутреннему шепоту. Он у меня очень умный. У него великолепная интуиция. Он прекрасно предчувствует и предсказывает. Но у него не слишком большой авторитет. Его часто заглушает другой голос, гораздо глупее. Этот второй голос не просто глуп, он форменный идиот. Если бы ему дали плоть и кровь, его могли бы тут же отправить в Степанова-Скворцова. Хотя бы потому, что он всегда мелет совершеннейшую чушь. Излюбленное его занятие – это перемусоливать собственную дебильную мыслишку, или что-то услышанное от внешнего мира или мудрого шепота, повторяя это десятки и сотни раз, не меняя практически ни слова и абсолютно лишая это что-то содержания. Еще он любит петь, причем либо страшнейшую галиматью из ящика, либо нечто неразборчивое, либо неразборчивую галиматью. Он всегда врет и никогда не затыкается. В отличие от шепота, который молчит почти все время".

Культовое происхождение драмы бесспорно.